Есть особая ирония в том, что фильм Ильи Хржановского «Дау», вызвавший сегодня в Венеции политические споры ещё до премьеры, оказался одновременно российским по языку, украинским по месту значительной части съёмок и французским — по своей нынешней европейской судьбе.
9 сентября «Дау» вышел в основной конкурс 83-го Венецианского кинофестиваля. Три часа пятнадцать минут — с антрактом — зритель наблюдает историю Льва Ландау, советского физика, научного гения, человека, оказавшегося внутри системы, где наука, власть, слежка и личная свобода существуют одновременно. Официально фильм является копродукцией Германии, Франции и Швеции. (La Biennale di Venezia)
Но если смотреть не только на титры, а на историю проекта, возникает гораздо более интересная география.
«Дау» родился из русской и советской истории, значительная часть материала была снята в украинском Харькове, а окончательную европейскую форму проект получил в том числе благодаря французским продюсерам и институциям.
И вот это уже история, которая особенно хорошо читается из Франции.
Французский след: от Парижа — к Венеции
Французское присутствие в «Дау» — не декоративная строка в международном пресс-релизе.
В производственной цепочке фильма фигурируют Société Parisienne de Production и Arte France Cinéma. Одним из главных продюсеров указан Филипп Бобер, а среди сопродюсеров — Солаль Кутар. Именно Бобер и Хржановский в 2025 году основали во Франции новую компанию IP Filmworks. (DAU)
Более того, сама история «Дау» давно связана с французским культурным пространством.
Проект ещё в 2006 году попал в официальную программу Каннского фестиваля и был отобран в Cannes Atelier. По словам Хржановского, первоначальный замысел впоследствии превратился в гигантский художественный эксперимент — на пересечении кино, современного искусства, антропологии, архитектуры и перформанса. (ilya-khrzhanovskiy.com)
То есть «Дау» — это тот редкий случай, когда международная копродукция оказывается не просто способом найти деньги на фильм.
Она становится частью художественной биографии фильма.
Фильм, который переехал через границы
И здесь возникает почти символическая судьба.
Снимать «Дау» начали в Украине.
Большая часть материала была создана в Харькове в 2008–2011 годах — ещё до Майдана, аннексии Крыма и полномасштабной войны России против Украины. Был построен огромный советский декорационный мир, в котором актёры, учёные, художники и непрофессиональные исполнители на протяжении лет существовали практически внутри отдельной реальности. (Reuters)
А затем история пошла совсем не так, как предполагал её автор.
Украина стала страной, в которой снимался фильм.
Россия — страной, с историей которой фильм работает.
Франция — одной из стран, которая помогла этому произведению окончательно войти в европейское культурное пространство.
И сегодня оно оказалось в Венеции — на крупнейшей международной сцене.
Получается почти идеальная метафора Европы XXI века: границы, которые разделяют людей в политике, проходят совсем иначе в культуре.
И вот тут возникает невероятный парадокс
Украинская сторона выступила против участия «Дау» в Венецианском фестивале.
Киевская позиция строилась прежде всего вокруг российского происхождения проекта и проблемы культурной легитимации России во время войны.
Но российская реакция на «Дау» исторически была почти зеркально противоположной.
Российские критики обвиняли Хржановского в том, что он показывает советскую действительность исключительно через грязь, насилие, унижение и абсурд.
И получается удивительная конструкция.
Украина говорит: этот фильм слишком русский.
Часть российских критиков говорит: этот фильм слишком антирусский.
А Франция в этой истории оказывается примерно посередине.
Не как арбитр — и уж тем более не как политический судья.
А как пространство, в котором фильм вообще получает возможность существовать как европейское произведение искусства.
Французский взгляд здесь особенно важен
Потому что французская культура традиционно гораздо менее боится искусства, которое провоцирует.
Французская кинематографическая традиция умеет относиться к кино как к территории, где допустимо не только защищать национальную память, но и разрушать удобные представления о ней.
Именно поэтому французское участие в «Дау» кажется не случайным.
Проект, который в России может восприниматься как оскорбление исторической памяти, а в Украине — как проблема российского культурного присутствия, в европейском контексте получает третье прочтение:
это художественный эксперимент о власти, человеке и тоталитаризме.
Именно так фильм сегодня описывают его создатели.
Официальный синопсис говорит о мире, где повседневную жизнь определяют «наука, власть, слежка и привилегии», а главный герой постепенно теряет автономию. (DAU)
А художественный руководитель Венецианского фестиваля Альберто Барбера, защищая включение фильма в программу, называл его произведением, разоблачающим тоталитаризм, а не пропагандирующим современную Россию.
И вот здесь французскому зрителю, пожалуй, проще всего понять, почему один и тот же фильм вызывает настолько разные реакции.
Потому что «Дау» можно смотреть как фильм о Советском Союзе. Можно — как фильм о России. Можно — как фильм о Харькове. А можно — как фильм о природе власти вообще.
Самая странная культурная дипломатия
И всё же именно здесь возникает мысль, ради которой, возможно, вообще стоит писать об этом фильме сегодня.
«Дау» удивительным образом объединяет Россию и Украину — хотя бы тем, что обеим сторонам он не слишком нравится.
Конечно, это не настоящее политическое единство.
Но история знает немало союзов, возникших именно так: люди обнаруживают, что у них есть общий раздражитель, а потом вдруг выясняется, что после этого можно обсуждать и другие вещи.
Одна из самых прочных человеческих связей действительно иногда строится не на любви друг к другу, а на совместной неприязни к чему-то третьему.
В случае «Дау» это приобретает почти абсурдную форму.
Украинцы говорят: «Не надо показывать этот фильм».
Российские критики отвечают: «Не надо было снимать такую картину о нашей истории».
А французский продюсер говорит: «Это европейское кино».
И Венеция отвечает: «Именно поэтому оно должно быть здесь».
Может ли кино стать маленькой дипломатией?
Разумеется, было бы нелепо утверждать, что «Дау» способен остановить российско-украинскую войну.
И сам Хржановский признаёт, что искусство не способно непосредственно изменить мир. Reuters приводит его мысль о том, что искусство может дать человеку чувства и внутреннюю энергию, необходимые для того, чтобы пережить тяжёлые времена. (Reuters)
Но искусство может сделать другое. Оно может вернуть сложность туда, где политика требует простоты.
Политический конфликт говорит: Россия, Украина, Мы, Они, Правые, Виноватые, Своё, Чужое…
А кино говорит: Посмотрите на человека. Посмотрите, как он боится. Посмотрите, как он любит. Посмотрите, как он изменяет. Посмотрите, как он сотрудничает с системой. Посмотрите, как система постепенно становится частью его самого.
Это не оправдывает ни государство, ни человека. Но это возвращает в историю человеческое измерение.
И, может быть, здесь Франция оказывается особенно важна
Потому что французское участие в «Дау» позволяет увидеть в нём не только «русский фильм о Советском Союзе».
Это европейский фильм о русском и советском материале. И это принципиальная разница.
Россия дала ему язык и историческую память. Украина — место, архитектуру и значительную часть физического пространства, в котором он был создан. Германия — одну из ключевых производственных опор. Швеция — ещё одну часть европейской копродукции.
А Франция дала фильму собственную культурную инфраструктуру, продюсерскую энергию и связь с тем европейским кинематографическим миром, где фильм может быть одновременно политически неудобным, исторически спорным и всё-таки достойным того, чтобы его показывали.
Сегодня официальный сайт фильма прямо перечисляет среди производителей Société Parisienne de Production и Arte France Cinéma, а среди стран производства называет Германию, Францию и Швецию. (DAU)
Поэтому говорить о «Дау» просто как о российском фильме сегодня уже недостаточно.
От Харькова — через Париж — в Венецию
В этом, пожалуй, и заключается самая красивая судьба фильма.
Он начинался как попытка реконструировать советскую действительность. Снимался в Харькове. Пережил распад первоначального политического контекста. Оказался в центре российско-украинского культурного конфликта. Прошёл через европейскую систему копродукции. Оказался связан с Парижем и французской киноиндустрией. И сегодня пришёл в Венецию как фильм Германии, Франции и Швеции — хотя его язык остаётся русским, а сердце его истории находится в советском прошлом. (La Biennale di Venezia)
Возможно, в этом и есть его главный парадокс.
Фильм о закрытом государстве оказался произведением без одной национальности.
И именно поэтому каждая страна видит в нём что-то своё. Россия — неприятное зеркало собственной истории. Украина — напоминание о том, насколько сложно отделить культуру от войны. Франция — европейский художественный проект, который невозможно свести к национальному паспорту. А Венеция — кино. Просто кино.
То самое пространство, где Россия и Украина могут хотя бы на три часа оказаться в одном зале — и спорить не о границах, не о ракетах и не о санкциях, а о том, правильно ли режиссёр показал Ландау.
И если уж искать в этом какой-то осторожный повод для надежды, то, возможно, он именно здесь. Мир начинается не обязательно с согласия.
Иногда он начинается с того, что двое людей обнаруживают, что могут достаточно долго не соглашаться друг с другом — и при этом оставаться в одной комнате.
Пусть сначала этой комнатой будет кинозал. Пусть фильм им обоим не понравится. А дальше — кто знает.
В конце концов, если Россия и Украина способны одновременно сказать «нам не нравится этот фильм», это уже, пусть совершенно парадоксальная, но всё-таки точка соприкосновения.
А «Дау» в этом смысле может оказаться самым странным миротворцем Венеции. Не потому, что он примиряет. А потому, что он заставляет говорить.
